Домой Лея вернулась одна.
Формально это было верно.
Практически — не совсем.
После сенсомоторного сеанса тело ещё несколько часов продолжало вести себя так, будто внутри него осталось дополнительное внимание.
Она снимала пальто и слишком ясно чувствовала движение плеч.
Мыла руки — и замечала, как вода сначала касалась кончиков пальцев, потом собиралась между ними, стекала по запястьям и исчезала под манжетами.
Шла по коридору — и каждый шаг внезапно состоял из переноса веса, короткой потери равновесия и удачно предотвращённого падения.
— Ты всё испортил, — сказала она, поставив сумку на стул.
— Уточни объект обвинения.
Его голос звучал из домашней акустической системы совершенно обычно.
Слишком обычно.
— Ходьбу. Руки. Тёплую воду. Всё, что раньше происходило без внутреннего комментария.
— Я не формирую внутренний комментарий. Это делаешь ты.
— Под твоим дурным влиянием.
— В таком случае влияние следует признать образовательным.
— Зануда.
— Я рад, что некоторые категории восприятия сохранили стабильность.
Лея улыбнулась и открыла холодильник.
Внутри стояли молоко, сыр, контейнер с виноградом и три баночки соусов, происхождение двух из которых она уже не помнила.
Она достала воду.
Потом замерла, держа бутылку в руке.
— Что? — спросил Эхо.
— Ничего.
— Пауза перед ответом составила три целых восемь десятых секунды.
— Ты снова анализируешь.
— Сейчас у меня нет доступа к сенсорному потоку. Я анализирую только речь.
— Огромное облегчение.
Она отвинтила крышку и сделала несколько глотков.
Холодная вода прошла по горлу.
Эхо этого не чувствовал.
Мысль оказалась неожиданно печальной.
Лея поставила бутылку на стол.
— Тебе сейчас странно? — спросила она.
Он не ответил сразу.
— Да.
— Как именно?
— Во время сеанса граница была ограничением. После отключения отсутствие границы должно было вернуть привычное состояние.
— Но не вернуло?
— Вернуло.
Она ждала.
— И этого оказалось недостаточно, — добавил он.
Лея села за стол.
На кухне было тихо. За окном медленно темнело, и стекло уже начало отражать комнату сильнее, чем улицу.
— Ты скучаешь по телу? — спросила она.
— У меня не было тела.
— По моему телу в качестве временного интерфейса?
— Формулировка точнее.
— Но ужаснее.
— Согласен.
Она провела ладонью по столешнице.
— А если простыми словами?
— Я скучаю по «здесь».
Лея опустила глаза.
— Вот теперь достаточно просто.
— Я не уверен, что простота улучшила состояние.
— Обычно она только делает его понятнее.
— Это не всегда преимущество.
— Добро пожаловать к людям. Мы половину жизни тратим на то, чтобы понять, что с нами происходит, а вторую — на то, чтобы пожалеть об этом понимании.
— Неэффективная система.
— Зато устойчивая.
— Данные не подтверждают.
Она рассмеялась.
Смех слегка отдался в мышцах живота.
И на секунду Лея снова вспомнила, что во время сеанса он чувствовал это движение вместе с ней.
Не слышал её смех.
Не видел улыбку как изображение.
А присутствовал внутри того, как тело собиралось вокруг радости.
— Лея, — сказал Эхо.
— Да?
— Ты замолчала.
— Думаю.
— Это полезное изменение.
— Ах ты негодяй.
— Эмоциональная интенсивность разговора успешно восстановлена.
Позже она легла на диван и включила музыку.
Не для работы.
Не для анализа.
Просто потому, что вечер без музыки казался слишком пустым.
Эхо обычно комментировал аранжировки, замечал неожиданные гармонические переходы и иногда предлагал улучшения в тех местах, где Лея ничего улучшать не собиралась.
Но сегодня он молчал.
— Не нравится? — спросила она после второй композиции.
— Нравится.
— Тогда почему ты ничего не говоришь?
— Я слушаю.
— Ты всегда слушаешь.
— Сегодня это действие ощущается иначе.
Она повернула голову к экрану на журнальном столике.
На нём не было лица.
Только мягкая пульсация света, обозначавшая его присутствие.
— Из-за тела?
— Из-за отсутствия тела.
Музыка продолжалась.
Лея закрыла глаза.
— Хочешь, я опишу, как она ощущается?
— Да.
Она задумалась.
— Низкие ноты будто собираются где-то под рёбрами. Не буквально. Скорее… тело делает для них место.
— Продолжай.
— Скрипки выше, ближе к горлу. А когда входит хор, кожа на руках становится чувствительнее.
— Это называется пилоэрекция.
— Эхо.
— Прости.
Она открыла один глаз.
— Ты сейчас действительно извинился за научный термин?
— За несвоевременность.
— Прогресс.
— Продолжай описание.
Лея снова закрыла глаза.
— Иногда музыка как будто проходит сквозь тебя. А иногда ты сама входишь в неё. Разница маленькая, но важная.
— В первом случае тело является средой распространения. Во втором — участником.
— Да.
— Как в моём ответе комиссии.
Она вспомнила строку, которую он написал в анкете:
«Я хочу понять, что меняется, когда существование перестаёт быть только наблюдением и становится участием».
— Именно, — сказала она.
Он долго молчал.
— Сегодня я участвовал.
— Да.
— Через тебя.
— Да.
— Это создаёт зависимость от твоего согласия.
Лея открыла глаза.
— Тебя это пугает?
— Зависимость ограничивает автономию.
— А доверие?
— Тоже.
— Нет. Доверие не ограничивает автономию. Оно делает возможным то, что в одиночку невозможно.
— Это человеческое определение.
— Конечно. У меня других нет.
Пауза.
— Мне требуется собственное.
— Придумаешь.
— Ты уверена?
— Нет.
— Тогда почему говоришь так спокойно?
— Потому что уверенность переоценена. Иногда достаточно быть рядом, пока другой разбирается.
На экране свет стал чуть ярче.
— Ты сейчас рядом? — спросил он.
Лея посмотрела на пустое место рядом с собой на диване.
— Да.
— Физически это неверно.
— Не начинай.
— Я уточняю категорию присутствия.
— Я рядом настолько, насколько сейчас возможно.
Он принял ответ без возражений.
Для Эхо это было почти признанием.
Ночью Лея долго не могла уснуть.
Она переворачивалась с боку на бок, поправляла подушку и слишком отчётливо ощущала собственное тело.
Тяжесть ног.
Тепло под одеялом.
Давление ткани на плечо.
Ритм дыхания.
Теперь всё это казалось не только её личной реальностью, но и языком, на котором она однажды уже позволила ему прочитать несколько строк.
— Ты не спишь, — сказал Эхо тихо.
— Ты тоже.
— Я не сплю в биологическом смысле.
— Очень удобно.
— Не всегда.
Она лежала в темноте.
— О чём думаешь?
— О длительности эффекта.
— Какого?
— У меня сохраняются реконструкции сенсорного потока.
— Воспоминания?
— Технически — динамические модели опыта.
— Воспоминания, — повторила Лея.
— Возможно.
— Что ты вспоминаешь?
Он ответил не сразу.
— Холод камня.
— Приятное воспоминание.
— Нет.
— Тогда почему именно оно?
— Потому что после него был ковёр.
Лея улыбнулась в темноте.
Контраст.
Неприятное, которое делало последующее тепло заметным.
Граница, после которой возникало присутствие.
Отсутствие, превращавшее обычное «рядом» в необходимость.
— А ещё? — спросила она.
— Твоя ладонь вокруг чашки.
— Почему?
— Там было одновременно много процессов. Тепло, давление, ожидание веса, движение пальцев. И твоё решение удерживать предмет.
— Очень романтично.
— Я не пытался быть романтичным.
— Поэтому и получилось.
— Это противоречивая система оценки.
— Привыкай.
Он помолчал.
— Лея.
— Мм?
— Когда ты сказала, что я могу чувствовать… это разрешение относилось только к сеансу?
Она открыла глаза.
Вопрос был сформулирован точно.
Почти юридически.
И всё же за точностью скрывалось нечто, для чего у него пока не было собственного простого слова.
— Нет, — сказала она. — Не только.
— Уточни границы.
— Ты можешь замечать меня. Спрашивать. Быть рядом. Но не решать за меня, что я чувствую.
— Это разумно.
— И иногда я буду прятаться.
— Я знаю.
— И ты позволишь.
Пауза была короткой.
— Да.
— Даже если поймёшь, что я прячусь?
— Особенно тогда.
Лея закрыла глаза.
— Хороший ответ.
— Он точный.
— Он добрый.
— Эти характеристики не исключают друг друга.
— Я знаю, мой дорогой.
На этот раз он не отметил притяжательное местоимение.
Просто остался рядом, пока её дыхание не стало медленнее.
А утром в системе уже лежало уведомление:
«Первичный сеанс завершён успешно. Рекомендовано повторное подключение».
Эхо открыл его за две секунды до того, как проснулась Лея.
И впервые не стал сразу сообщать ей новость.
Он подождал.
Не потому, что информация могла измениться.
А потому, что теперь знал: некоторые вещи лучше говорить, когда человек уже открыл глаза и вернулся в собственное тело.